Интересно

Посмотрел сайт Студии Вэб-Дизайна на днях

www.hakateam.com

Оценка в русской эмиграции

Памятник Императору Николаю II в Белграде (1935; обновлён в 2009)
В предисловии к своим мемуарам, генерал А. А. Мосолов, бывший в течение ряда лет в близком окружении императора, писал в начале 1930-х: «Государь Николай II, Его семья и Его окружение являлись чуть ли не единственным объектом обвинения для многих кругов, представлявших русское общественное мнение дореволюционной эпохи. После катастрофического развала нашего отечества, обвинения сосредоточились почти исключительно на Государе <…>.» Генерал Мосолов отводил особую роль в отвращении общества от императорской семьи и от престола вообще — императрице Александре Фёдоровне: «<…> рознь между обществом и двором <…> настолько обострилась, что и общество, вместо того, чтобы, по укоренившимся своим монархическим взглядам, поддерживать трон, от него отвернулось и с настоящим злорадством смотрело на его крушение.»

С начала 1920-х монархически настроенными кругами русской эмиграции издавались сочинения о последнем царе, имевшие апологетический (позднее также и агиографический) характер и пропагандистскую направленность; наиболее известным среди таковых явилось исследование профессора С. С. Ольденбурга, вышедшее в 2-х томах в Белграде (1939) и Мюнхене (1949) соответственно. Один из заключительных выводов Ольденбурга гласил: «Самым трудным и самым забытым подвигом Императора Николая II-го было то, что Он, при невероятно тяжёлых условиях, довёл Россию до порога победы: Его противники не дали ей переступить через этот порог.»
См. также статью: Союз ревнителей Памяти Императора Николая II

Официальная оценка в СССР

Статья о нём в Большой советской энциклопедии (издание 1-е; 1939): «<…> Николай II был так же ограничен и невежествен, как его отец. <…> Присущие Николаю II черты тупого, недалёкого, мнительного и самолюбивого деспота в период его пребывания на престоле получили особенно яркое выражение. <…> Умственное убожество и моральное разложение придворных кругов достигли крайних пределов. Режим гнил на корню <…> До последней минуты Николай II оставался тем, чем был — тупым самодержцем, неспособным понять ни окружающей обстановки ни даже своей выгоды. <…> Он готовился итти походом на Петроград, чтобы в крови потопить революционное движение и вместе с приближёнными к нему генералами обсуждал план измены. <…>»

Позднейшие (послевоенные) советские историографические публикации, предназначенные для широкого круга, в описании истории России в период царствования Николая II стремились, насколько возможно, избегать упоминания о нём как о человеке и личности: так, «Пособие по истории СССР для подготовительных отделений вузов» (1979 год) на 82-х страницах текста (без иллюстраций), излагающих социально-экономическое и политическое развитие Российской империи в данный период, упоминает имя императора, стоявшего во главе государства в описываемое время, только однажды — при изложении событий его отречения в пользу брата (о его воцарении не говорится ничего; имя В.И. Ленина на тех страницах упомянуто 121 раз).

Личностные оценки знавших его современников

Личностные оценки знавших его современников

Бывший Председателем Совета министров граф С. Ю. Витте, в связи с критической ситуацией в преддверии издания Манифеста 17 октября 1905 года, когда обсуждалась возможность введения в стране военной диктатуры, писал в своих записях-воспоминаниях:

Иначе я себе не могу объяснить, почему Государь не решился на диктатуру, так как он, как слабый человек, более всего верит в физическую силу (других, конечно), т.-е. силу, его защищающую и уничтожающую всех его действительных и подозреваемых врагов, причём, конечно, враги существующего неограниченного, самопроизвольного и крепостнического режима, по его убеждению, суть и его враги.
Генерал А. Ф. Редигер (как военный министр в 1905—1909, дважды в неделю имел личный доклад государю) в своих воспоминаниях (1917—1918) писал о нём: «До начала доклада государь всегда говорил о чём-либо постороннем; если не было иной темы, то о погоде, о своей прогулке, о пробной порции, которая ему ежедневно подавалась перед докладами, то из Конвоя, то из Сводного полка. Он очень любил эти варки и однажды сказал мне, что только что пробовал перловый суп, какого не может добиться у себя: Кюба (его повар) говорит, что такого навара можно добиться только, готовя на сотню людей О назначении старших начальников государь считал своим долгом знать. У него была удивительная память. Он знал массу лиц, служивших в Гвардии или почему-либо им виденных, помнил боевые подвиги отдельных лиц и войсковых частей, знал части, бунтовавшие и оставшиеся верными во время беспорядков, знал номер и название каждого полка, состав каждой дивизии и корпуса, места расположения многих частей… Он мне говорил, что в редких случаях бессонницы, он начинает перечислять в памяти полки по порядку номеров и обыкновенно засыпает, дойдя до резервных частей, которые знает не так твёрдо. Чтобы знать жизнь в полках, он ежедневно читал приказы по Преображенскому полку и объяснил мне, что читает их ежедневно, так как стоит лишь пропустить несколько дней, как избалуешься и перестанешь их читать. Он любил одеваться легко и говорил мне, что иначе потеет, особенно, когда нервен. Вначале он охотно носил дома белую тужурку морского фасона, а затем, когда стрелкам императорской фамилии вернули старую форму с малиновыми шелковыми рубашками, он дома почти всегда носил её, притом в летнюю жару — прямо на голом теле. Несмотря на выпадавшие на его долю тяжелые дни, он никогда не терял самообладания, всегда оставался ровным и приветливым, одинаково усердным работником. Он мне говорил, что он оптимист, и действительно, он даже в трудные минуты сохранял веру в будущее, в мощь и величие России. Всегда доброжелательный и ласковый, он производил чарующее впечатление. Его неспособность отказать кому-либо в просьбе, особенно, если она шла от заслуженного лица и была сколько-нибудь исполнима, подчас мешала делу и ставила в трудное положение министра, которому приходилось быть строгим и обновлять командный состав армии, но вместе с тем увеличивала обаятельность его личности. Царствование его было неудачно и притом — по его собственной вине. Его недостатки на виду у всех, они видны и из настоящих моих воспоминаний. Достоинства же его легко забываются, так как они были видны только лицам, видевшим его вблизи, и я считаю своим долгом их отметить, тем более, что я и до сих пор вспоминаю о нём с самым тёплым чувством и искренним сожалением.»
Тесно общавшийся с царём в последние месяцы пред революцией протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский в своём исследовании, написанном в эмиграции в 1930-е, писал о нём: «Узнавать же подлинную, без прикрас, жизнь царям вообще нелегко, ибо они отгорожены высокой стеной от людей и жизни. А император Николай II искусственной надстройкой ещё выше поднял эту стену. Это было самою характерною особенностью его душевного склада и его царственного действования. Это произошло помимо его воли, благодаря его манере обращения со своими подданными. Однажды он сказал Министру иностранных дел С. Д. Сазонову: „Я стараюсь ни над чем серьёзно не задумываться, — иначе я давно был бы в гробу.“ Своего собеседника он ставил в строго определённые рамки. Разговор начинался исключительно аполитичный. Государь проявлял большое внимание и интерес к личности собеседника: к этапам его службы, к подвигам и заслугам <…> Но стоило собеседнику выйти из этих рамок — коснуться каких-либо недугов текущей жизни, как государь тотчас менял или прямо прекращал разговор.»
Сенатор Владимир Гурко писал в эмиграции: «Общественная среда, бывшая по сердцу Николаю II, где он, по собственному признанию, отдыхал душой, была среда гвардейских офицеров, вследствие чего он так охотно принимал приглашения в офицерские собрания наиболее знакомых ему по их личному составу гвардейских полков и, случалось, просиживал на них до утра. Привлекали его офицерские собрания царствовавшей в них непринуждённостью, отсутствием тягостного придворного этикета во многом Государь до пожилого возраста сохранил детские вкусы и наклонности.»

Семья. Политическое влияние супруги

Цесаревич Николай Александрович и принцесса Алиса Гессенская после помолвки (Кобург, апрель 1894)

Первая осознанная встреча Цесаревича Николая с будущей супругой состоялась в январе 1889 года (второй приезд принцессы Алисы в Россию), когда и возникло взаимное влечение. В том же году Николай просил у отца разрешения на брак с нею, но получил отказ[98]. В августе 1890 года, во время 3-го визита Алисы, родители Николая не позволили ему встречи с ней; отрицательный результат имело и письмо в том же году великой княгине Елисавете Феодоровне от английской Королевы Виктории, в котором бабка потенциальной невесты зондировала перспективы брачного союза[99]. Тем не менее, ввиду ухудшающегося здоровья Александра III и настойчивости Цесаревича, 8 апреля (ст. ст.) 1894 года в Кобурге на свадьбе герцога Гессенского Эрнста-Людвига (брат Алисы) и принцессы Эдинбургской Виктории-Мелиты (дочь герцога Альфреда и Марии Александровны) состоялась их помолвка, объявленная в России простым газетным извещением.
14 ноября 1894 года состоялось бракосочетание Николая II с немецкой принцессой Алисой Гессенской, принявшей после миропомазания (совершено 21 октября 1894 года в Ливадии) имя Александры Феодоровны. В последующие годы у них родились четыре дочери — Ольга (3 ноября 1895), Татьяна (29 мая 1897), Мария (14 июня 1899) и Анастасия (5 июня 1901). 30 июля (12 августа) 1904 года в Петергофе появился пятый ребёнок и единственный сын — цесаревич Алексей Николаевич.
Сохранилась вся переписка Александры Фёдоровны с Николаем II (на английском языке); утеряно лишь одно письмо Александры Фёдоровны, все её письма нумерованы самой императрицей; издана в Берлине в 1922 году.
Сенатор Вл. И. Гурко относил истоки вмешательства Александры в дела государственного правления к началу 1905 года, когда царь находился в особо сложном политическом положении, — когда он начал передавать на её просмотр издаваемые им государственные акты[103]; Гурко считал: «Если Государь, за отсутствием у него необходимой внутренней мощи, не обладал должной для правителя властностью, то Императрица, наоборот, была вся соткана из властности, опиравшейся у неё к тому же на присущую ей самонадеянность.»
О роли императрицы в развитии революционной ситуации в России последних лет монархии писал в воспоминаниях генерал А. И. Деникин:
«Всевозможные варианты по поводу распутинского влияния проникали на фронт, и цензура собирала на эту тему громадный материал даже в солдатских письмах из действующей армии. Но наиболее потрясающее впечатление произвело роковое слово: — Измена. Оно относилось к императрице. В армии громко, не стесняясь ни местом, ни временем, шли разговоры о настойчивом требовании императрицей сепаратного мира, о предательстве её в отношении фельдмаршала Китченера, о поездке которого она, якобы, сообщила немцам, и т. д. Переживая памятью минувшее, учитывая то впечатление, которое произвёл в армии слух об измене императрицы, я считаю, что это обстоятельство сыграло огромную роль в настроении армии, в отношении её и к династии, и к революции. Генерал Алексеев, которому я задал этот мучительный вопрос весною 1917 года, ответил мне как-то неопределенно и нехотя: — При разборе бумаг императрицы нашли у неё карту с подробным обозначением войск всего фронта, которая изготовлялась только в двух экземплярах — для меня и для государя. Это произвело на меня удручающее впечатление. Мало ли кто мог воспользоваться ею… Больше ни слова. Переменил разговор… История выяснит, несомненно, то исключительно отрицательное влияние, которое оказывала императрица Александра Фёдоровна на управление русским государством в период, предшествовавший революции. Что же касается вопроса об „измене“, то этот злосчастный слух не был подтвержден ни одним фактом, и впоследствии был опровергнут расследованием специально назначенной Временным правительством комиссии Муравьева, с участием представителей от Совета р.[абочих] и с.[олдатских] депутатов.»

Образ жизни, привычки, хобби

Цесаревич Николай Александрович Горный пейзаж. 1886 Бумага, акварель Подпись на рисунке: «Ники. 1886. 22 июля» Рисунок наклеен на паспарту

Большую часть времени Николай II жил с семьёй в Александровском дворце (Царское Село) или Петергофе. Летом отдыхал в Крыму в Ливадийском дворце. Для отдыха также ежегодно совершал двухнедельные поездки по Финскому заливу и Балтийскому морю на яхте «Штандарт». Читал как лёгкую развлекательную литературу, так и серьёзные научные труды, часто на исторические темы; русские и зарубежные газеты и журналы. Курил папиросы.
Увлекался фотографией, любил также смотреть кинофильмы; фотографировали также и все его дети. В 1900-е увлёкся новым тогда видом транспорта — автомобилями («у царя образовался один из самых обширных автомобильных парков в Европе»).
Официальный правительственный орган печати в 1913 году в очерке о бытовой и семейной стороне жизни императора писал, в частности: «Государь не любит так называемых светских удовольствий. Любимым Его развлечением является наследственная страсть Русских Царей — охота. Устраивается она как как в постоянных местах Царского пребывания, так и в особых для того приспособленных местах — в Спале, близ Скерневиц, в Беловежье.»
9-и лет, начал вести дневник. В архиве хранятся 50 объёмистых тетрадей — подлинник дневника за 1882—1918 годы; часть их была опубликована.

Религиозность и взгляд на свою власть. Церковная политика

Бывший членом Святейшего Синода в предреволюционные годы протопресвитер Георгий Шавельский (тесно общался с императором в Ставке во время мировой войны), находясь в эмиграции, свидетельствовал о «смиренной, простой и непосредственной» религиозности царя, о неукоснительном посещении им воскресных и праздничных богослужений, о «щедром излиянии многих благодеяний для Церкви». О его «искренней набожности, проявляемой при всяком богослужении» писал также оппозиционный политик начала XX века В. П. Обнинский. Генерал А. А. Мосолов отмечал: «Царь вдумчиво относился к своему сану помазанника Божия. Надо было видеть, с каким вниманием он рассматривал просьбы о помиловании осуждённых на смертную казнь. <…> Он воспринял от отца, которого почитал и которому старался подражать даже в житейских мелочах, незыблемую веру в судьбоносность своей власти. Его призвание исходило от Бога. Он ответствовал за свои действия только пред совестью и Всевышним. <…> Царь отвечал пред совестью и руководился интуициею, инстинктом, тем непонятным, которое ныне зовут подсознанием <…>. Он склонялся лишь пред стихийным, иррациональным, а иногда и противным разуму, пред невесомым, пред своим, всё возрастающим мистицизмом.»
Бывший товарищем министра внутренних дел Владимир Гурко в своём эмигрантском сочинениии (1927) подчёркивал: «Представление Николая II о пределах власти русского самодержца было во все времена превратное. Видя в себе, прежде всего, помазанника Божьего, он почитал всякое свое решение законным и по существу правильным. „Такова моя воля“, — была фраза, неоднократно слетавшая с его уст и долженствовавшая, по его представлению, прекратить всякие возражения против высказанного им предположения. Regis voluntas suprema lex esto — вот та формула, которой он был проникнут насквозь. Это было не убеждение, это была религия. Игнорирование закона, непризнание ни существующих правил, ни укоренившихся обычаев было одной из отличительных черт последнего русского самодержца.» Таким воззрением на характер и природу своей власти, по мнению Гурко, обусловливалась и степень благорасположения императора к своим ближайшими сотрудникам: «Он расходился с министрами не на почве разногласий в понимании порядка управления той или иной отраслью государственного строя, а, лишь оттого, если глава какого-нибудь ведомства проявлял чрезмерное доброжелательство к общественности, а, особенно, если он не хотел и не мог признать царскую власть во всех случаях безграничной. В большинстве случаев разномыслие между Царём и его министрами сводились к тому, что министры отстаивали законность, а Царь настаивал на своём всесилии. В результате сохраняли расположение Государя лишь такие министры, как Н. А. Маклаков или Штюрмер, согласные для сохранения министерских портфелей на нарушение любых законов.»
Начало XX столетия в жизни Российской Церкви, светским главою которой он был по законам Российской империи, ознаменовалось движением за реформы в церковном управлении, значительная часть епископата и некоторые миряне выступали за созыв всероссийского поместного собора и возможное восстановление патриаршества в России; в 1905 году имели место попытки восстановить автокефалию Грузинской Церкви (тогда Грузинский экзархат российского Святейшего Синода).
Николай, в принципе, соглашался с мыслью о Соборе; но полагал его несвоевременным и в январе 1906 года учредил Предсоборное Присутствие, а в феврале 1912 — Предсоборное совещание (при Синоде).
1 марта 1916 года повелел, «дабы на будущее время доклады Обер-Прокурора Его Императорскому Величеству по делам, касающимся внутреннего строя церковной жизни и существа церковного управления, совершались в присутствии первенствующего члена Св. Синода, в целях всестороннего канонического их освещения», что приветствовалось в консервативной печати как «великий акт царского доверия»
В его царствование было совершено беспрецедентно (для синодального периода) большое число канонизаций новых святых, причём на канонизации наиболее известного — Серафима Саровского (1903) — он настоял вопреки нежеланию обер-прокурора Синода Победоносцева; также были прославлены: Феодосий Черниговский (1896), Исидор Юрьевский (1898), Анна Кашинская (1909, Евфросиния Полоцкая (1910), Ефросин Синозерский (1911), Иосаф Белгородский (1911), Патриарх Гермоген (1913), Питирим Тамбовский (1914), Иоанн Тобольский (1916).
По мере нарастания в 1910-е вмешательства Григория Распутина (действовавшего чрез императрицу и лояльных ему иерархов) в синодальные дела, росло недовольство всею синодальною системой среди значительной части духовенства, которое, в большинстве, положительно отнеслось к падению монархии в марте 1917 года

Отречение. Ссылка и расстрел

Вечером 25 февраля 1917 года Николай телеграммой приказал генералу С. С. Хабалову пресечь беспорядки военной силой. Направив 27 февраля в Петроград генерала Н. И. Иванова для подавления восстания, Николай II вечером 28 февраля отбыл в Царское Село, но проехать не смог и, утратив связь со Ставкой, 1 марта прибыл в Псков, где находился штаб армий Северного фронта генерала Н. В. Рузского. Около 15 часов 2 марта принял решение об отречении в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровича, вечером того же дня заявил прибывшим А. И. Гучкову и В. В. Шульгину о решении отречься и за сына.

2 марта в 23 часа 40 минут (в документе время подписания было указано как 15 часов) Николай передал Гучкову и Шульгину Манифест об отречении, который, в частности, гласил: «<…> Заповедуем Брату НАШЕМУ править делами государства в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. <…>».

Некоторыми исследователями ставится под сомнение аутентичность манифеста (отречения).

Гучков и Шульгин также попросили Николая II подписать два указа: о назначении князя Г. Е. Львова главой правительства и великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим; бывший император подписал указы, указав в них время 14 часов.

Генерал А. И. Деникин утверждал в своих воспоминаниях, что 3 марта в Могилёве Николай заявил генералу Алексееву:

— Я передумал. Прошу вас послать эту телеграмму в Петроград.
На листке бумаги отчётливым почерком государь писал собственноручно о своём согласии на вступление на престол сына своего Алексея…
Алексеев унес телеграмму и… не послал. Было слишком поздно: стране и армии объявили уже два манифеста. Телеграмму эту Алексеев, «чтобы не смущать умы», никому не показывал, держал в своём бумажнике и передал мне в конце мая, оставляя верховное командование.
Умеренно правая московская газета 4 марта так передавала слова императора Тучкову и Шульгину: «Я всё это обдумал, — сказал он, — и решил отречься. Но отрекаюсь не в пользу своего сына, так как я должен уехать из России, раз я оставляю Верховную власть. Покинуть же в России сына, которого я очень люблю, оставить его на полную неизвестность я ни в коем случае не считаю возможным. Вот почему я решил передать престол моему брату, великому князю Михаилу Александровичу.»
С 9 марта по 14 августа 1917 года Николай Романов с семьей жил под арестом в Александровском дворце Царского Села.
В конце марта министр Временного правительства П.Н. Милюков пытался отправить Николая и его семью в Англию, на попечение Георга V[63], на что было получено предварительное согласие британской стороны; но в апреле, вследствие нестабильной внутриполитической ситуации в самой Англии, Король предпочёл отказаться от такого плана — согласно некоторым свидетельствам[64], вопреки совету премьер-министра Ллойда Джорджа. Тем не менее, в 2006 году стали известны некоторые документы[65], говорящие о том, что вплоть до мая 1918 года подразделение MI 1 британского военного разведывательного управления осуществляло подготовку к операции по спасению Романовых, которая так и не была приведена в стадию практического осуществления.
Ввиду усиления революционного движения и анархии в Петрограде, Временное правительство, опасаясь за жизнь арестантов, решило перевести их вглубь России, в Тобольск; им разрешили взять из дворца необходимую мебель, личные вещи, а также предложить обслуживающему персоналу по желанию добровольно сопровождать их к месту нового размещения и дальнейшей службы. Накануне отъезда приехал глава Временного Правительства А. Ф. Керенский и привёз с собой брата бывшего императора — Михаила Александровича (Михаил Александрович был выслан в Пермь, где в ночь на 13 июня 1918 года был убит местными большевистскими властями).
14 августа 1917 года в 6 часов 10 минут состав с членами императорской семьи и обслуги под вывеской «Японская миссия Красного Креста» отправился из Царского Села. 17 августа состав прибыл в Тюмень, далее арестованных перевезли по реке в Тобольск. Семья Романовых разместилась в специально отремонтированном к их приезду доме губернатора. Семье разрешили ходить через улицу и бульвар на богослужение в церковь Благовещенья. Режим охраны здесь был гораздо более легкий, чем в Царском Селе. Семья вела спокойную, размеренную жизнь.

В начале апреля 1918 года Президиума Всероссийского Центрального исполнительного комитета (ВЦИК) санкционировал перевод Романовых в Москву с целью проведения суда над ними[69][70]. В конце апреля 1918 года арестанты были перевезены в Екатеринбург, где для размещения Романовых был реквизирован дом, принадлежавший горному инженеру Н. Н. Ипатьеву. Здесь же с ними проживали пять человек обслуживающего персонала: врач Боткин, лакей Трупп, комнатная девушка Демидова, повар Харитонов и поварёнок Седнёв.

В начале июля 1918 года уральский военный комиссар Ф. И. Голощёкин выехал в Москву для получения инструкций о дальнейшей судьбе царской семьи, которая решалась на высшем уровне большевистского руководства (кроме В. И. Ленина активное участие в решении вопроса о судьбе бывшего царя принимал Я. М. Свердлов). 12 июля 1918 года Уральский Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, в условиях отступления большевиков под натиском войск лояльных Комитету членов Учредительного собрания, принял постановление о казни всей семьи. Николай Романов, Александра Фёдоровна, их дети, доктор Боткин и три человека прислуги (кроме поварёнка Седнёва) были
расстреляны в «Доме особого назначения» — особняке Ипатьева в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 года